Неточные совпадения
Засим это странное явление, этот съежившийся старичишка проводил его со двора, после чего велел ворота тот же час запереть, потом обошел кладовые, с тем чтобы осмотреть, на своих ли местах сторожа, которые
стояли на всех углах, колотя деревянными лопатками в пустой бочонок, наместо чугунной доски; после того заглянул в кухню, где под видом того чтобы попробовать, хорошо ли едят люди, наелся препорядочно щей с кашею и, выбранивши всех
до последнего за воровство и дурное поведение, возвратился в свою комнату.
Молча,
до своих
последних слов, посланных вдогонку Меннерсу, Лонгрен
стоял;
стоял неподвижно, строго и тихо, как судья, выказав глубокое презрение к Меннерсу — большее, чем ненависть, было в его молчании, и это все чувствовали.
Шкуна «Восток», с своим, как стрелы, тонким и стройным рангоутом, покачивалась,
стоя на якоре, между крутыми, но зелеными берегами Амура, а мы гуляли по прибрежному песку, чертили на нем прутиком фигуры, лениво посматривали на шкуну и праздно ждали, когда скажут нам трогаться в путь, сделать
последний шаг огромного пройденного пути: остается всего каких-нибудь пятьсот верст
до Аяна, первого пристанища на берегах Сибири.
Еще
до сих пор не определено,
до какой степени может усилиться шерстяная промышленность, потому что нельзя еще, по неверному состоянию края, решить, как далеко может быть она распространена внутри колонии. Но, по качествам своим, эта шерсть
стоит наравне с австралийскою, а
последняя высоко ценится на лондонском рынке и предпочитается ост-индской. Вскоре возник в этом углу колонии город Грем (Grahamstown) и порт Елизабет, через который преимущественно производится торговля шерстью.
Полезли люди в трясину и сразу потопили всю артиллерию. Однако сами кое-как выкарабкались, выпачкавшись сильно в грязи. Выпачкался и Бородавкин, но ему было уж не
до того. Взглянул он на погибшую артиллерию и, увидев, что пушки,
до половины погруженные,
стоят, обратив жерла к небу и как бы угрожая
последнему расстрелянием, начал тужить и скорбеть.
Он
стоял пред нею бледный как мертвец и безгласный, но по глазам его было видно, что он все разом понял, все, все разом с полслова понял
до последней черточки и обо всем догадался.
— Да это же невозможно, господа! — вскричал он совершенно потерявшись, — я… я не входил… я положительно, я с точностью вам говорю, что дверь была заперта все время, пока я был в саду и когда я убегал из сада. Я только под окном
стоял и в окно его видел, и только, только…
До последней минуты помню. Да хоть бы и не помнил, то все равно знаю, потому что знаки только и известны были что мне да Смердякову, да ему, покойнику, а он, без знаков, никому бы в мире не отворил!
До последней подробности рассказала она ему и весь сегодняшний день, посещение Ракитина и Алеши, как она, Феня,
стояла на сторожах, как барыня поехала и что она прокричала в окошко Алеше поклон ему, Митеньке, и чтобы «вечно помнил, как любила она его часочек».
Запачканный диван
стоял у стены, время было за полдень, я чувствовал страшную усталость, бросился на диван и уснул мертвым сном. Когда я проснулся, на душе все улеглось и успокоилось. Я был измучен в
последнее время неизвестностью об Огареве, теперь черед дошел и
до меня, опасность не виднелась издали, а обложилась вокруг, туча была над головой. Это первое гонение должно было нам служить рукоположением.
Если читатель пожелает сравнить здешние участки с нашими крестьянскими наделами, то он должен еще иметь в виду, что пахотная земля здесь не ходит под паром, а ежегодно засевается вся
до последнего вершка, и потому здешние две десятины в количественном отношении
стоят наших трех.
— Что ж рассказать-то? Старость, дряхлость пришла, стало не под силу в пустыне жить. К нам в обитель пришел, пятнадцать зим у нас пребывал. На летнее время, с Пасхи
до Покрова, иной год и
до Казанской, в леса удалялся, а где там подвизался, никто не ведал. Безмолвие на себя возложил, в
последние десять лет никто от него слова не слыхивал. И на правиле
стоя в молчании, когда молился, губами даже не шевелил.
С тоскливым плачем, с горькими причитаньями, с барабанным грохотом в лукошки, со звоном печных заслонок и сковород несут Кострому к речке, раздевают и, растрепав солому, пускают нá воду. Пока вода не унесет все
до последней соломинки, молодежь
стоит у берега, и долго слышится унылая песня...
— Ну вот, умница, — сказала она, взявши руками раскрасневшиеся от подавляемого волнения Настины щеки. — Молодец девка! Можно чести приписать!.. Важно отца отделала!..
До последнего словечка все слышала, у двери все время
стояла… Говорила я тебе, что струсит… По-моему вышло…
С еще большей торжественностью принесли на «дожинки»
последний сноп, и тогда во дворе
стояли столы с угощением, и парубки с дивчатами плясали
до поздней ночи перед крыльцом, на котором сидела вся барская семья, радостная, благожелательная, добрая.
В суде адвокат совсем уже было его оправдал — нет улик, да и только, как вдруг тот слушал-слушал, да вдруг встал и перервал адвоката: «Нет, ты
постой говорить», да все и рассказал, «
до последней соринки»; повинился во всем, с плачем и с раскаяньем.
— Твоя мать — совершеннейшее и прелестнейшее существо, mais [Но (франц.).]… Одним словом, я их, вероятно, не
стою. Кстати, что у них там сегодня? Они за
последние дни все
до единой какие-то такие… Я, знаешь, всегда стараюсь игнорировать, но там что-то у них сегодня завязалось… Ты ничего не заметил?
А что, если и в самом деле начнут за мною бегать…» И вот мне начало припоминаться
до последней черточки и с нарастающим удовольствием, как я
стоял давеча перед Катериной Николаевной и как ее дерзкие, но удивленные ужасно глаза смотрели на меня в упор.
— Сколько
стоят эти цветы? — спросила Лиза Белоярцева, когда он возвратился, проводив
до передней
последнего гостя.
Господский каменный дом, окруженный громадными террасами,
стоял на горе. Отлогий спуск
последнего, достигавший
до самой реки, протекавшей внизу, был занят частью английским парком, а частью фруктовым садом, по соседству с которым находились богатые оранжереи, вверенные попечению искусного садовника, и бахчи, где произрастали арбузы, достигавшие в Шестове колоссальной величины.
— Мы потеряли в акциях этого проклятого банка двести тысяч рублей. Я после разговора с тобой о деньгах, оставшихся после сестры, поместил их в эти бумаги, увлекшись их быстрым повышением на бирже. Они
стояли твердо
до последнего дня, когда вдруг банк лопнул и ворох накануне ценных бумаг превратился в ничего нестоящую макулатуру. Я сначала этому не верил, но сегодня получил точные справки.
—
Постой, что еще вперед будет! Площадь-то какая прежде была? экипажи из грязи народом вытаскивали! А теперь посмотри — как есть красавица! Собор-то, собор-то! на кумпол-то взгляни! За пятнадцать верст, как по остреченскому тракту едешь, видно! Как с
последней станции выедешь — всё перед глазами, словно вот рукой
до города-то подать! Каменных домов сколько понастроили! А ужо, как Московскую улицу вымостим да гостиный двор выстроим — чем не Москва будет!
И даже
до курьезного ровно: в два часа дня 16 сентября 1917 года мы были у
последнего лабаза, помещающегося на границе этого замечательного города Грачевки, а в два часа пять минут 17 сентября того же 17-го незабываемого года я
стоял на битой, умирающей и смякшей от сентябрьского дождика траве во дворе Мурьевской больницы.
Он выслушал ее
до конца,
стоя к ней боком и надвинув на лоб шляпу; вежливо, но измененным голосом спросил ее:
последнее ли это ее слово и не подал ли он чем-нибудь повода к подобной перемене в ее мыслях? потом прижал руку к глазам, коротко и отрывисто вздохнул и отдернул руку от лица.
Чтобы достигнуть этого, надобно прежде всего ослабить
до минимума путы, связывающие его деятельность, устроиться так, чтобы
стоять в стороне от прочей «гольтепы», чтобы порядки
последней не были для него обязательны, чтобы за ним обеспечена была личная свобода действий; словом сказать, чтобы имя его пользовалось почетом в мире сельских властей и через посредство их производило давление на голь мирскую.
И вдруг — мне молнийно,
до головы, бесстыдно ясно: он — он тоже их… И весь я, все мои муки, все то, что я, изнемогая, из
последних сил принес сюда как подвиг — все это только смешно, как древний анекдот об Аврааме и Исааке. Авраам — весь в холодном поту — уже замахнулся ножом над своим сыном — над собою — вдруг сверху голос: «Не
стоит! Я пошутил…»
— Кто тебя знает… Человек — как роман:
до самой
последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не
стоило бы и читать…
Отодрали меня ужасно жестоко, даже подняться я не мог, и к отцу на рогоже снесли, но это бы мне ничего, а вот
последнее осуждение, чтобы
стоять на коленях да камешки бить… это уже домучило меня
до того, что я думал-думал, как себе помочь, и решился с своею жизнью покончить.
Всегда было жалко видеть, что, при огромной затрате разума и воли, человек все-таки не может достичь желаемого, — добродетельные люди
стоят перед ним с первой
до последней страницы незыблемо, точно каменные столбы.
Глафира оставалась на платформе станции
до последней минуты, и потом, дав кондуктору в руку талер, ехала
стоя на площадке у двери вагона.
Стоит только поговорить с ними, со всеми участниками этого дела, от помещика
до последнего городового и солдата, чтобы увидать, что все они в глубине души знают, что это дело дурное и что лучше бы было не участвовать в нем, и страдают от этого.
Ведь только оттого совершаются такие дела, как те, которые делали все тираны от Наполеона
до последнего ротного командира, стреляющего в толпу, что их одуряет стоящая за ними власть из покорных людей, готовых исполнять всё, что им прикажут. Вся сила, стало быть, в людях, исполняющих своими руками дела насилия, в людях, служащих в полиции, в солдатах, преимущественно в солдатах, потому что полиция только тогда совершает свои дела, когда за нею
стоят войска.
После смерти обманутого мужа, женившегося вскоре на другой, его не нашли, а на смертном одре умирающий выразил свою
последнюю волю, которую он сделал обязательной для своих потомков, из рода в род, оставлять навсегда запертой беседку и не расчищать то место парка, где она
стоит, грозя в противном случае своим загробным проклятием, которое принесет им страшное несчастье и даже уничтожит род. Потомки
до сих пор свято исполняли эту волю.
Видимо, княжна вела этот разговор исключительно для того, чтобы дать время князю разглядеть Татьяну, а Татьяне князя. Когда, наконец, княжна сказала «а», давая этим понять, что Таня может уходить,
последняя быстро вышла из аллеи, но, тотчас обогнув ее по траве, чуть слышно прокралась к тому месту, где
стояла скамейка, на которой сидели князь и княжна. Она не слыхала, в какой форме спросила княжна у князя мнение о ней, но ответ
последнего донесся
до нее отчетливо и ясно.
Он дошёл
до холма, где в
последний раз мелькнул возок,
постоял, поглядел мокрыми глазами на синюю стену дальнего леса, прорезанную дорогой, оглянулся вокруг: стелется по неровному полю светлая тропа реки, путаясь и словно не зная, куда ей деваться.
Дни
стояли невыносимо жаркие. От
последнего села, где Туберозов ночевал,
до города оставалось ехать около пятидесяти верст. Протопоп, не рано выехав, успел сделать едва половину этого пути, как наступил жар неодолимый: бедные бурые коньки его мылились, потели и были жалки. Туберозов решил остановиться на покорм и
последний отдых: он не хотел заезжать никуда на постоялый двор, а, вспомнив очень хорошее место у опушки леса, в так называемом «Корольковом верху», решился там и остановиться в холодке.
Пепко вылетел в коридор, как бомба. Там действительно
стояла дама, скрывавшая свое лицо под густой вуалью. Произошел короткий диалог, и дама ушла, а Пепко вернулся взбешенный
до последней степени. Его имя компрометировалось пред лицом всех обитателей «Федосьиных покровов».
Она увидала, что там, где, как ей казалось,
стоило лишь протянуть руку, чтобы достать каштаны в виде сановных, титулованных женихов-богачей, эти
последние сами высматривали те же каштаны, в виде невест с богатым приданым, так как под внешними роскошью и блеском скрывали
до тла разоренные состояния, поправить которые было необходимо богатой женитьбой.
Последнее придумал Мыльников,
стоя на крыльце. Ему не хотелось шагать
до Фотьянки пешком, а Кожин на своей парочке лихо довезет. Он вообще повиновался теперь Мыльникову во всем, как ребенок. По пути они заехали еще к Ермошке раздавить полштоф, и Мыльников шепнул кабатчику...
Кроме отряда генерала Ренненкампфа на нашем крайнем левом фланге,
стоит русский отряд, и
до последнего времени в этих местах находился отряд подполковника Мадритова, известного своими разведками в Корее в тылу неприятеля, которому он испортил много крови и наделал не мало вреда.
Дело, таким образом, тянулось еще ровно шесть лет, несмотря на то, что на первом же году следствия были обнаружены все преступления этого изверга в женском образе, было доказано, что Салтыкова замучила и убила
до смерти сто тридцать девять человек своих крестьян и дворовых, что
последних она морила голодом, брила головы и заставляла работать в кандалах, а зимой многих
стоять в мороз босых и в одних рубахах.
Догадки устрашили ее тем более, что во время бунта 1698 года, кончившегося ужасным зрелищем нескольких сот человек, повешенных перед ее окнами, постельница ее под клещами пытки открыла правительству важную тайну, касавшуюся
до царевны и
Последнего Новика, и потому, боясь за него, боясь за себя и негодуя, что ее любимец предался стороне, ей ненавистной, София писала к Денисову убедить Владимира возвратиться в скит, а если убеждения не подействуют — употребить самые сильные меры к недопущению его в Россию, хотя б это
стоило ему жизни.
Он упрямился и крепился
до последней минуты, наконец покинул берег: ему уже невмочь было
стоять на ногах, — но и тут-таки, раз или два, пересилил себя и вернулся к лодкам; его точно притягивало к реке и лодкам какою-то непонятною силой.
Вчера зашла я к Исакову. Занесла мои
последние книжки. Не хотела ничего брать.
Стою у прилавка и говорю Сократу, чтобы он не трудился мне выбирать романов. Вижу, лежит старая книжка Revue des deux Mondes. Сейчас представилась мне madame Спиноза… Вспомнила я, как вот здесь же, у Исакова, я подняла возню и
до тех пор не успокоилась, пока не достали мне статью о Спинозе…
В первый раз в жизни видел он так близко смерть и
до последнего дыхания
стоял над нею… Слезы не шли, в груди точно застыло, и голова оставалась все время деревянно-тупой. Он смог всем распорядиться, похоронил ее, дал знать по начальству, послал несколько депеш; деньги, уцелевшие от Калерии, представил местному мировому судье, сейчас же уехал в Нижний и в Москву добыть под залог «Батрака» двадцать тысяч, чтобы потом выслать их матери Серафимы для передачи ей, в обмен на вексель, который она ему бросила.
— Д-да! Впрочем, он и
стоит того:
последнее время он такую показал ей привязанность, что она мне сама несколько раз говорила, что это решительно ее ангел-успокоитель! Недели две перед смертию ее он не спал ни одной ночи, так что сам
до того похудел, что стал походить на мертвеца.
Гегель, несмотря на всю мощь и величие своего гения, был тоже человек; он испытал панический страх просто выговориться в эпоху, выражавшуюся ломаным языком, так, как боялся идти
до последнего следствия своих начал; у него недостало геройства последовательности, самоотвержения в принятии истины во всю ширину ее и чего бы она ни
стоила.
Но к концу дня, когда уже всем видно стало, что она проигрывает свой
последний банковый билет, за стулом ее
стояло уже
до шести полячков, прежде невиданных и неслыханных.
Петя
до сих пор
стоял неподвижно, робко поглядывая на Беккера; с
последним словом он откинулся назад и крепко ухватился за юбку прачки. Но когда Беккер повторил свое требование и Варвара, повернув мальчика к себе лицом, принялась раздевать его, Петя судорожно ухватился за нее руками, начал кричать и биться, как цыпленок под ножом повара.
Кончил я послушание и вот —
стою одет во всё новое у Антония. С первого дня
до последнего помню эту полосу жизни, всю,
до слова, как будто она и внутри выжжена и на коже моей вырезана.
Перед нею, разгневанная
до последней степени,
стояла Арно.